Животное под названием человек. Охотящаяся обезьяна

25 Апр
2016

Продолжение статьи «Животное под названием человек. Язык тела».

Каким образом человек стал главенствовать над другими формами жизни на планете Земля? В чем секрет нашего беспрецедентного успеха? Может ли это быть связано с тем, что мы в ходе нашей эволюции радикально изменили наше социальное поведение? Столкнувшись с трудностями стали действовать сообща?

В одном важном аспекте мы сразу выделились среди приматов — мы стали охотиться стаей. Человек стал одержим охотой. Не только потому, что нуждался в еде. Охота стала новым образом жизни. Это сделало нас, а не льва, царем всех животных.

Миллион лет мы были охотниками и сборщиками съедобных растений. Теперь все изменилось. Теперь мы собираем все. Мы по-прежнему едим мясо, но нам не приходится добывать его охотой. Мы покупаем его в супермаркетах. И вообще еду мы берем с полок. Поход в супермаркет — это удивительная конечная точка в долгом путешествии сквозь эволюционные периоды. Путешествии, которое началось в первобытном лесу, а кончилось у прилавка магазина. Это история обезьяны, которая стала земным хищником, который, в свою очередь, стал покупателем с кредитной картой.

В 60-х годах зоолог Десмонд Моррис работал в зоопарке, и уже тогда у него выработался особый подход к человеческому поведению. Он начал свое изучение, наблюдая за рыбами, потом птицами, потом млекопитающими и, наконец, за шимпанзе. Он невольно подбирался к человеку, взбираясь по его родовому древу. У него появилась своя точка зрения, отличная от взглядов психологов, психоаналитиков, антропологов и социологов. Чтобы прояснить свою позицию, он дал человеку название «нагая обезьяна» и приступил к описанию нашего поведения так же, как делал это, глядя на другие виды, когда начинал свое исследование.

Чем больше он изучал шимпанзе, тем больше понимал, как они умны. Но, несмотря на их ум, шимпанзе тратят большую часть времени на поиски еды. Это характерно для животных, жизнь которых в огромной степени зависит от растительного рациона. Растительную пищу, значительно уступающую по питательности мясу, нужно ежедневно съедать в большом количестве. В первобытных лесах этот процесс продолжался миллионы лет, бесконечное, монотонное поглощение еды, именно на этом фоне начинается наш рассказ.

 

От травоядности к всеядности

Необходимо напомнить, что 10-15 миллионов лет тому назад обезьяны, от которых мы произошли, выглядели как некие обезьяноподобные существа, живущие на деревьях и поедающее плоды: люди произошли не от шимпанзе, а от этого существа. Вероятно, его образ жизни был схож с навыками современных шимпанзе. Основной источник еды — фрукты, ягоды, орехи. Иногда в дополнение к рациону съедались небольшие животные.

Хотя позднее это изменилось, печать первоначального травоядного стиля жизни ощущается и сегодня. От наших предков-приматов мы унаследовали любовь к спелым фруктам, ягодам и орехам. Мы по-прежнему поглощаем их сегодня в сотнях различных форм.

Одно из основных качеств такой еды — сладкий вкус. Мы остались сладкоежками. Нам так нравятся сладкие вещи, что мы выискиваем их повсюду, даже рискуя быть укушенными сердитыми пчелами. В некоторых племенных культурах любовь к меду настолько сильна, что специалисты по меду различают не менее десяти видов этого лакомства. Не случайно самый первый алкогольный напиток, созданный нами, был сделан из меда.

Другой континент — другое насекомое. Муравьи этого вида собирают мед в свое брюшко. Оно разбухает, поэтому этих муравьев несложно ловить. Для австралийских аборигенов медовые муравьи — деликатес. Их собирают как маленькие спелые плоды.

В любом конце света вы найдете свидетельство любви к сладкому, унаследованной от наших предков-приматов. И сильнее всего она проявляется у наших детей. Это покажет простой эксперимент. Сладкая еда слева, несладкая справа. Детям разрешают взять, что они хотят. Они набрасываются на сладкие вещи, остальное игнорируют. И так реагируют не только дети.

Но если любовь к сладкому в порядке вещей, как отнестись к тому, что часто это считают нездоровым пристрастием? Причина в том, что в природе питательность и приятный вкус взаимосвязаны, а в современной жизни любую еду можно сделать привлекательной, искусственно ее подсластив. Любопытно то, что в перерывах между основательными трапезами мы обычно едим что-нибудь сладкое. То есть, это отголосок былых привычек первобытного леса. Нашим древним предкам было удобно и безопасно собирать плоды на верхушках деревьев.

Но потом что-то произошло. Возможно, резко изменился климат. Возможно, вдруг сократилась площадь лесов. Как бы то ни было, наши предки стали искать другую среду обитания. Они попали на более открытую местность и стали исследовать эту новую среду.

Одновременно начал меняться их рацион. Плодоядная лесная обезьяна превратилась в мясоядную равнинную обезьяну. Итак, эволюционирующий человек как бы раздвоился, он был и травоядным, и плотоядным.

Когда наши предки стали есть мясо, они столкнулись с проблемой. Теперь у них были конкуренты — плотоядные животные с мощным телом, сильными челюстями и зубами. Такие, как, например, гиена.

Нам пришлось искать альтернативное решение, с помощью мозга, а не мускулов. Наши руки уже что-то умели. Мы начали делать оружие — деревянные копья, чтобы убивать добычу. В ту пору простое действие — точное метание копья — было одним из наиболее важных навыков. От этого зависело, без преувеличения, выживание человека.

И скоро мы поняли, что действуем наиболее эффективно, когда охотимся вместе. Взаимопомощь на охоте стала еще одним важным навыком нашего рождающегося вида. Эгоистичное травоядное превратилось в социального плодоядного. Прежнее соперничество приматов теперь сочеталось с новым человеческим взаимодействием. Теперь наша добыча становилась все крупнее и крупнее, наша охота все эффективнее. У нас появлялось все больше свободного времени, которое мы могли использовать для изготовления необходимых вещей.

С удачным завершением охоты наши проблемы не заканчивались. Мясо было слишком жестким для наших маленьких челюстей. Надо было пускать в ход не зубы, а острые приспособления.

Около трех миллионов лет назад мы придумали кремниевый нож, чтобы разрезать мясо на небольшие куски. Потом, с появлением огня, около миллиона лет тому назад, началась эпоха кулинарии. Теперь мы могли готовить еду, а не глотать ее, не разжевав. Мы могли делать мясо нежным, смаковать его аромат, впервые еда была горячей. Пусть у гиены более сильные челюсти, зато мы можем нарезать и готовить мясо. Оно съедается так же легко, как плоды или ягоды. Вместо того, чтобы приспособить наши зубы к еде, мы приспособили еду к нашим зубам.

Сама идея трапез связана с образом жизни плотоядных. Травоядные жуют и жуют, час за часом. А для плотоядных важно качество еды. Они могут есть от случая к случаю, испытывая истинное наслаждение. И они едят вместе. Мы, люди, тоже любим устраивать совместные трапезы. Наши трапезы — это социальные события. В редких случаях, когда наши родственники, шимпанзе, убивают животное и едят его мясо, их социальное поведение меняется. Вместо того, чтобы есть отдельно друг от друга, как они едят плоды, они пируют вместе, группой, поделив добычу. Глядя на это, легко представить, как наши древние предки начинали свой долгий путь к плотоядному рациону. Когда плотоядные убивают крупную добычу, еды хватает всем. Это не альтруизм, просто мяса так много, что можно есть всем сразу.

Для нашего образа жизни характер трапезы имеет существенное значение. Если это какие-то сладости, мы с удовольствием съедим их одни, в любое время, где угодно. Но, когда мы едим мясо, мы склонны объединяться, в установленное время, в установленном месте. Мы садимся группой, как львы вокруг добычи. Трапеза становится дружеской встречей, наполняя желудки, мы чувствуем себя едиными.

В разных концах света вы находите один и тот же характер трапез. Меню может быть разным, но происходящее на удивление схоже. Настолько сильна эта тяга делиться едой, что, когда нам приходится ужинать одним, мы испытываем странный дискомфорт. Язык тела одиночки создает ощущение неловкости. Есть сладости одному на людях достаточно приятно, съедать одному целый обед — нет. Давние навыки живучи.

Социальный аспект трапез достигает крайности на коктейль-вечеринке. Здесь люди пьют, хотя не испытывают жажды, и едят, хотя не голодны. Примечательно то, что подаются не столько сладости, сколько острые или мясные закуски. Трапеза сохраняет свой плотоядный характер, хотя тут важнее общение. Еда сама по себе стала делом второстепенным. Сейчас социальный элемент настолько важен, что трапеза стала просто дополнением.

Превратившись из травоядных приматов в плотоядных, мы обрели способность поглощать почти любое живое существо. Разнообразие рациона позволило нам жить почти в любой среде. Масаи в восточной Африке питается большей частью кровью и молоком, и то, и другое им дает тщательно опекаемый домашний скот. Корове пускают кровь, но не убивают. Кровь собирают в бутыли из тыквы, потом смешивают ее с молоком. Все это свертывается, в результате получается густая, вязкая жидкость. Часть жидкости прилипает к палочкам для помешивания и съедается как почти твердое. Это любимое угощение детей племени. Остальное выливается в сосуды для питья. Этот продукт обеспечивает рацион с высоким содержанием белка, при этом племя не теряет скот. С биологической точки зрения, это можно сравнить с действиями хищника, паразитирующего на скоте, но это эффективное решение проблемы выживания в этой среде. Сама идея пить кровь может показаться нам отвратительной, но масаи наверняка так же отнеслись бы и к нашим привычкам. У каждой культуры свои предпочтения в еде и свои табу, формировавшиеся много лет.

В Южной Африке гусеницы — еще один ценный источник белка. С учетом весовых пропорций белка в них больше, чем в стейке, пусть даже на вид они не слишком аппетитны. Южноафриканцам они также обеспечивают важные для здоровья фосфаты, минералы и витамины. То есть, насекомые — идеальный источник еды, который очень ценят племенные народы по всему миру. То, что мы предпочитаем атаковать насекомых не зубами, а химикалиями, крайне неразумно.

Некоторые культуры исключают из своего рациона вообще всех животных. Племя тода в Южной Индии когда-то убивало домашний скот, но теперь отказывается есть мясо из религиозных соображений. Они питаются смесью риса, тростникового сахара и соли, завернутой в съедобные листья. Но если присмотреться, выясняется, что они добавляют к смеси молоко буйвола и мед. Несмотря на скудную питательную ценность их основной еды, постоянное добавление молока и меда делает народ тода крепкими и сильными, что они не без гордости демонстрируют.

Один из самых странных обычаев заключается в том, что люди едят землю. Некоторые особые виды глины богаты важными минералами. В некоторых районах Ганы глину собирают и придают ей форму яйца. Это крайнее выражение использования окружающей среды — поедание земли, на которой мы стоим. Но химический анализ показывает, что в этой глине содержатся кальций, магний, калий, медь, цинк и железо, такие добавки рекомендуются в западном обществе.

Погоня за разнообразием еды иногда чревата опасностью. Японский рыбный деликатес под названием фугу очень ценится гурманами, однако он содержит смертоносные токсины. Если их не удалить, через несколько часов это приведет к смертельному исходу. Каждый год умирают двести любителей фугу.

Человек, безусловно, величайшее на свете плотоядное, готовое съесть что угодно. Для многих людей дело принципа есть не просто что-то, а есть все. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на стол одной французской семьи, устраивающей праздничный ужин. Здесь, разнообразие съедобных форм жизни — сущность кухни. Для начала головоногие: в этом случае, кальмар. Потом земноводные в виде ампутированных ног лягушки. Потом морские моллюски, двустворчатые раковины. Потом пресмыкающиеся, черепаховый суп. Потом брюхоногие, непременные улитки. Потом ракообразные, крабы. Наконец, иглокожие в виде морского ежа. Следом рыба, птица, запиваемое перебродившим фруктовым соком, млекопитающие с корнеплодными овощами, грибы, листовые овощи, разложившийся животный жир, и, наконец, фрукты и орехи.

Имея соответствующий достаток, можно продемонстрировать всеядность, которая сделала нас великим видом. Куда бы мы теперь ни направлялись, мы в силах решить проблему еды. Даже в космосе мы можем найти способ насытить наши тела. Мы прошли долгий путь от лесных деревьев наших далеких предков, и наш разнообразный рацион сопровождал нас во всех концах земного шара и за его пределами. Но как мы начали это удивительное путешествие? Каковы были этапы нашего отдаления от наших родственников-животных, в результате чего они остались на ветках, а мы забрались на небо? Возможно, еще одно обращение к нашим эволюционным корням поможет нам понять.

 

Теория водной обезьяны

«Сердце» Африки — здесь миллионы лет тому назад начиналась история человека. Но как она началась, остается чем-то вроде тайны. Мы можем лишь догадываться, что именно происходило. Этот пробел в наших знаниях совпадает с промежутком между четырьмя и семью миллионами лет тому назад. Мы знаем, что туда вошла обезьяна, а вышла человекообразная обезьяна. Но это все, что мы знаем. Правда, мы знаем, что было с ними после их появления. Здесь нет недостающих звеньев. Мы можем проследить развитие наших предков на протяжении трех миллионов лет. Мы можем увидеть, как эти человекообразные обезьяны превратились в современных людей. Но на этом самом раннем этапе картина становится неясной. Почему мы сбросили шерсть, встали на задние ноги и начали говорить?

Чтобы понять это, нам нужно выяснить, где именно это происходило. Традиционная точка зрения, это лишь предположение, состоит в том, что наши предки, покинув лесной кров, направились на открытые равнины вслед за крупной добычей. Там им пришлось столкнуться с жаркой, сухой открытой средой. Как они к ней приспособились? У других животных, живущих в жаркой, сухой среде, есть механизмы выживания, уменьшающие потерю воды. Как ни странно, у нас их нет. Мы пьем больше, чем любое другое млекопитающее. Мы потеем больше, чем любое другое млекопитающее. Перегревшись, быстро умираем. У нас разбавленная водой моча и влажный помет. Эти 5 особенностей резко контрастируют с экономией воды у живущих в саванне животных. Суть в том, что мы просто не приспособлены к условиям жизни в саванне. Что же мы сделали, оказавшись незащищенными?

Не так давно традиционному взгляду на трансформацию человекообразной обезьяны был брошен вызов. Возникла идея промежуточной стадии. Вместо того, чтобы из лесов пойти на открытые равнины, наши далекие предки могли пойти к воде. Там они все больше и больше заходили в воду, пока не стали тем, что можно было бы назвать «водяной обезьяной».

Новорожденные, под тщательным наблюдением, могут плавать без всякой подготовки. Помещенные в теплую воду, они не пугаются и, широко открыв глаза, автоматически сдерживают дыхание. Под водой чемпион по сдерживанию дыхания может не дышать 3,5 минуты. Для детеныша обезьяны, родившегося в условиях саванны, такие качества кажутся, по меньшей мере, странными.

У нашего вида есть и другие свойства водяного существа. Мы наделены необычно сильным рефлексом, замедляющим сердцебиение, когда мы опускаем лицо под воду. У нас, как у других водяных млекопитающих, но не у приматов, под кожей есть слой жира. Мы лишились густой длинной шерсти других приматов, что придало нам обтекаемую форму. Уникальной формы нос защищает ноздри, когда мы ныряем. Наш позвоночник более гибок, чем у других обезьян, что позволяет нам быстрее плавать. Между пальцами рук и ног у нас имеется небольшая перепонка, чего нет у других приматов. Подобно морским животным, мы льем обильные слезы, что не свойственно приматам. Мы способны энергично плавать. Обезьяны не умеют плавать. Направление наших волос иное, чем у других обезьян, оно следует течению воды. Вкупе, все эти свидетельства нашего водного происхождения выглядят весьма убедительно.

Если это крещение водой имело место, возможно, оно произошло на побережье восточной Африки. Оказавшись в воде, эти обезьяны должны были тут же обнаружить необычайно питательный источник еды, новой еды. Вместо плодов леса они получили плоды моря.

Кенийские дети ведут себя, как выдры. Они ловят рыбу без всяких приспособлений. Они живут в том самом месте, где когда-то возник человек. Может быть, несколько миллионов лет тому назад наши предки избрали именно такой образ жизни?

Переход к водному стилю жизни сделал бы доступным насыщенный белком рацион. В этом случае меньше времени уходило бы на поиски еды. Было бы больше возможностей заняться другой деятельностью, которая привела бы к развитию новых важных навыков. Умение вскрывать твердые орехи и плоды позволило бы им быстро научиться открывать раковины с питательной едой. Морские моллюски и ракообразные не смогли бы защитить себя от этого нового вида хищников. У этих водяных обезьян был бы богатейший источник еды. Более того, такой рацион включал бы в себя жировые кислоты, необходимые для развития мозга. Водяная обезьяна легко могла бы стать более смышленой обезьяной.

На Филиппинах есть удивительные ныряльщики — муроами. Члены этой большой команды опускают на дно моря камень, прикрепленный к длинной веревке. Кусочки белой материи пугают рыбу, и когда веревки движутся, а камни то и дело задевают о рифы внизу, рыба поневоле плывет прямо в огромную сеть. Когда рыба оказывается в сети, молодые ныряльщики опускаются без всяких аппаратов на глубину около 30-ти метров, где могут находиться до трех минут. На заре человеческой истории такая коллективная ловля рыбы вполне могла стать первым шагом на пути к нашей эффективной совместной охоте как земных хищников.

Теория водяной обезьяны остается недоказанной, мы по-прежнему не располагаем достаточными свидетельствами. Но была ли эта водная стадия или нет, одно очевидно: наши предки перешли на равнины и начали охотиться на крупных животных. Это был наш новый образ жизни более чем на миллион лет, вплоть до земледельческой революции 10 тысяч лет тому назад. И даже сегодня, в некоторых отдаленных районах, продолжается похожая на первобытную охота.

 

У каждого своя охота

Карибу, северный олень. Они бродят по пустошам на крайнем севере Канады. Для местных жителей это важнейший источник еды. Для них охота на карибу — вопрос выживания. Когда они отправляются на охоту, все понимают: от ее результата зависит их дальнейшая жизнь.

Охота включает несколько привычных стадий. Сначала долгое путешествие до охотничьих угодий. Потом поиски стада. Вдалеке они замечают оленей, это обнадеживает. Но впереди открытое пространство, так к оленям не подойдешь. Теперь нужно выработать стратегию. Чтобы осуществить нападение, требуются совместные действия. Эта охота требует огромных физических усилий. Успех, как всегда, во многом зависит от оружия.

Женщины, сопровождающие охотников, в этом не участвуют. Пока мужчины подкрадываются к стаду, они ищут ягоды, следуя по стопам первобытных сборщиков еды. Сейчас охотники ведут себя подобно волкам, окружающим свою жертву. Но, в отличие от волков, их действия носят сложный характер, их стратегия более замысловата. Для них, как для всех охотников- животных, очень важна зоркость. У них современное оружие, но сам характер охоты за миллион лет не изменился. На такую охоту может уйти неделя. К этому времени люди почти 3 дня ничего не ели. На этом безжалостном северном холоде им грозит опасность голодной смерти. По завершении охоты труп карибу разрезается на части, чтобы его можно было доставить в поселок. Это охватывающее людей чувство облегчения трудно понять тем, кто никогда не испытывал это исконное напряжение, связанное с поисками еды.

Нетрудно понять, почему десять тысяч лет тому назад мы начали отказываться от этого образа жизни и обращаться к надежному и предсказуемому земледелию, приручению диких животных, ко всему тому, что гарантирует постоянную еду. Но следует признать, что в охоте был некий азарт риска. С приходом земледелия напряжение преследования было утрачено.

Теперь только немногие оставшиеся охотничьи общины напоминают нам о былом образе жизни. Для нас, теперешних, тревоги и опасности охоты — дело прошлое. Сегодня мы просто отправляемся в местный супермаркет. Но что же произошло с нашим охотничьим инстинктом? Куда он делся в современном мире?

Когда-то мы шли на охоту. Теперь это называется идти на работу. Современные охотники покидают дом не ради погони за животными, а из-за погони за контрактами и сделками. Все происходит в городе, охотники приносят домой добычу, так и не увидев убитое животное. У каждого занятия свои заменяющие охоту элементы. Для некоторых это товарищество коллег-охотников. Для кого-то даже остается привкус физической опасности. Опасность была ключевым элементом в былой охоте, но сейчас риск, угроза встречается сравнительно редко. Впрочем, для кого-то опасность чрезвычайно важна. Им нужна былая адреналиновая встряска.

Для большинства риск носит чисто финансовый характер. Это типичные охотники нашего времени. Сохранились стратегия и тактика былого охотничьего стиля, но сама охота полностью трансформировалась.

Для некоторых псевдоохота — это подкрадывание с акцентом на символическом убийстве в конце. Современному регулировщику доставляют огромное удовольствие ежедневные жертвы. Приятно иногда и поиграть с жертвой, пытающейся оказать совершенно бесполезное сопротивление. Вы уже были оштрафованы. Я вез мясо... Тем не менее, вы виноваты. Я понимаю, что вы на службе. Вы оставили записку, что здесь работаете? Мне нужно было поскорее доставить мясо. Но вы не сказали, что были внутри. Сожалею, но вот квитанция... У каждого своя охота, свой вид добычи и своя форма убийства.

Современные псевдоохотники есть повсюду. После охоты, когда работник возвращается домой, он отдает свои трофеи. Полностью поглощены работой и получают от нее особое удовлетворение люди, чья деятельность содержит многие прежние элементы охоты. Для них символическая охота сохранила почти все первоначальное волнение. Преследуется жертва специфического характера. Полицейское преследование возрождает все прежние охотничьи навыки. Вижу его. Он перелезает через ограждение. Перебежал через улицу. По-прежнему двигаюсь на запад. Офицеры настигли его. Они его схватили. Налицо почти все элементы — стратегия и тактика, совместные действия, концентрация усилий, риск, погоня и, наконец, кульминация, убийство. Пошли за ними.

Есть люди, которые не смогли совершить символический прыжок от первобытной охоты к ее современным заменителям. Как бы оставшись в прошлом, они движимы желанием продолжать, убивать животных забавы ради. Эти охотники не голодают, их жертва не опасна. Животных специально загоняют на охотничьи ранчо, чтобы их могли застрелить джентльмены, которые и в этом деле хотят избавиться от каких-либо неудобств. Спасибо. Хороший выстрел. Я рад, что вложил два патрона. Сначала я хотел вложить один.

Убийство этих животных мощным оружием требует не больше смелости, чем стрельба по корове на лугу. Но спортивная охота, существующая с тех пор, как исчезла первобытная охота, жива она и по сей день, настолько укоренилось в нас хищническое прошлое. Но у большинства людей сегодня убийство животных ради забавы вызывает омерзение.

Когда охотничий азарт все же вынуждает некоторых людей гоняться за животными, самый громкий шум при этом — щелканье камеры. Это тоже стрельба по цели, но при этом не льется кровь. И фотографии, которые рассматривают дома — символический трофей, более соответствующий современной среде, в которой живут символические охотники.

Повсюду символические охотники выслеживают добычу, и добыча при этом может принимать весьма странную форму. Коллекционеры готовы охотиться и приносить домой почти все, подчас не скупясь на огромные траты. Для некоторых коллекционеров просто найти добычу — уже весомая награда. Для этих людей добычей становится огромный локомотив, дарящий им трепет первооткрывателя. Подобно любой истинной добыче, все локомотивы им неподвластны. Только оказываясь в нужном месте и в нужное время, они становятся еще одним экспонатом для списка убийств. Съесть эти поезда нельзя, но их можно, по крайней мере, пожирать глазами.

Сегодня, где бы ни собирались псевдоохотники, есть шанс на то, что подвернется какая-нибудь символическая добыча. Природа добычи может быть сведена к наипростейшей форме. Человек может превратить в охоту что угодно и извлекать из этого возбуждение. Для многих людей их рабочему месту не хватает сопутствующего охоте волнения. Им необходимы события особого рода, воспроизводящие драматизм погони.

Для многих миллионов это профессиональный спорт. На футбольном поле зрители видят почти все этапы первобытной охоты: командную тактику, групповые действия, общение на расстоянии, физический риск, сноровку, выдержку, мужество, осторожность, хитрость и преследование. И наконец, здесь есть момент убийства, когда племенное оружие посылается в пасть жертвы. Это прицеливание характерно для большинства видов современного спорта. Победа в спорте, как и победа в охоте, сопровождается триумфом, моментом эйфории, который разделяют все.

Иногда напряжение момента, страсти первобытного охотника настолько велики, что символизм происходящего исчезает, и перед нами возникает первобытное насилие охоты в чистом виде. Когда жертвой становится человек, и охотничья стая набрасывается на себе подобного, свирепость толпы не знает границ. В сущности, жертва становится существом иного вида, добычей, которую нужно уничтожить. Это не назовешь обычной человеческой агрессивностью. Это охотничья стая, жаждущая убийства.

foto-ohotaТе, кто считают, что человек по природе спокойный и послушный, опасно заблуждаются. Достаточно присмотреться ко вроде бы невинным детским играм, чтобы понять, как функционирует человеческий разум. Мы — охотники во всем. Мы всегда за чем-то гонимся, всегда преследуем какую-то цель, абстрактную или реальную. Это свойство человека, это стремление к преодолению, к риску, поиски решения — одна из наших важнейших черт.

То, что человек — охотник, не означает, что он склонен к насилию. Отнюдь. Это означает, что человек далек от послушания. Мы по натуре энергичны, но что нам достается, зависит от нас. Слишком часто игры детства извращаются военными играми взрослых. Наша тяга к охоте могла бы способствовать поискам прекрасных идеалов, но мы вместо этого преследуем добычу нового типа, человека.

Тяга к охоте — обоюдоострый меч. Он может помогать нам воплотить самые великие мечты, но может и сделать реальностью самые страшные кошмары. «Вы — наша плоть и кровь. Ваш юный ум зажег дух, который зажег наш ум»! (А. Гитлер). Когда охота стала символической, она сохранила силу, но утратила цель. Теперь нам, нашему разуму, а не инстинктам, решать, какова ее цель. И, когда мы падаем, наступает черный день. «Перед нами лежит Германия! В нас марширует Германия! И за нами идет Германия!»

В современной войне сочетание древней тяги к охоте и современной техники носит смертоносный характер. Оружие способно действовать на все большем расстоянии, враг не виден, теперь это всего лишь крошечная точка на горизонте. Солдаты противника — не люди. Это добыча. Если бы охота не сделала нас коллективным видом, тираны не могли бы создавать армии для массового уничтожения людей. Война — это самое мрачное отражение тяги человека к охоте.

Когда мы отказались от простого существования, от тихой жизни, оставшейся в первобытном лесу, и начали добывать для себя пищу с помощью оружия, мы не предполагали, что в отдаленном будущем создадим на земле и технический рай, и технический ад. Что будет главенствовать в нашей жизни в будущем — величайшая из всех человеческих дилемм. И как странно, что вся эта история началась с маленького изменения в нашем рационе миллионы лет назад.

Одно несомненно: когда наши давние предки миновали раннюю стадию своей эволюции, и стали охотниками, их социальный образ жизни изменился. Когда мужчины отправлялись на охоту, им нужно было возвращаться куда-то с добычей, им нужен дом. То есть, речь идет о жилище. О том, как появлялись и разрастались первые поселения, как они превращались в наши современные мега-города, пойдет речь в следующей статье.

Продолжение: «Животное под названием человек. Человеческий зоопарк».


 

Комментарии:

наверх